Ирина Полуянова

Усталый бог

Раньше Саманте казалось, что она добрая и покладистая девушка, не способная даже слегка огорчить или – что еще хуже – причинить боль другим людям. Но это было раньше. Теперь в ней вдруг стало расти незнакомое чувство, которое шевелилось внутри так чужеродно, как будто в ее теле поселился Чужой, который пинал изнутри ее сердце, заставляя яростно крушить все вокруг и уничтожать все самое дорогое. Саманта пугалась этих возникающих ниоткуда темных желаний, что против воли управляли ею, будто слепую и глухую вели за собой, но быстро забывала содеянное.

Она встретила Тома в спортивном клубе два месяца назад. Проходя мимо, мгновенно, даже в сотую долю секунды, оценила его на 9,5 баллов из 10 по своей строгой и не знающей поблажек шкале. Не выдав своего интереса даже взмахом синих ресниц, не начав призывно, звонко смеяться, стоя в ярком свете, струящемся из окна и жадно обхватывающем ее талию, не сделав ничего, что обычно она могла себе позволить, она все равно знала, что он будет принадлежать ей. Саманта не понимала, откуда у нее каждый раз появлялось это чувство и почему ее избранники так легко выкидывали белый флаг перед ней, будто кто-то насильно лишал их свободы выбора. И подняв этот флаг, она превращалась в чудовище. Она забирала у них все, чем те дорожили: дом, близких, надежду, а самое последнее – их жизнь, ничего не чувствуя при этом.

Через неделю она нежданной гостьей появилась на участке Тома, в чудесном саду, огороженном по периметру только низкими кустами расцветавших роз, и, мило извинившись за вторжение, прошла с его разрешения на террасу. И осталась с ним навсегда.

Саманта не знала, виноваты ли в том были голубые глаза Тома или чудесные благоухающие кустарники, которые он заботливой рукой высадил для нее перед домом, или та нежность, с которой он укрывал ее пледом, когда она засыпала на террасе после заката, но она впервые за многие месяцы почувствовала себя собой и впервые же влюбилась – безоглядно, бесповоротно и безмятежно. Она дышала полной грудью и чувствовала блаженную свободу внутри, обнимая его плечи. Никто не принадлежал никому, и в то же время они всей душой и плотью принадлежали друг другу – как два крыла лебедя, как берега журчащей вдали речки, как вдох и выдох – потому что таков главный закон человеческого мира. И выброшены все трофейные флаги. И совсем ненужными и напрасными ей теперь казались прошлые смешные победы и игры перед лицом их любви. Она так тонула в его чистых глазах, что то ее прошлое растаяло, и она вновь стала первозданно невинна и невиновна.

Это были самые счастливые и безмятежные дни и ночи в их жизни.

Но потом, однажды ночью, когда Том крепко спал, слегка придвинув ее к своей мирно вздымающейся груди, она почувствовала, как что-то поменялось, и тогда впервые ушла из его дома.

Бедный Том искал ее всю ночь, обошел всех соседей, даже зашел на разлинованное поле у самого оврага, как слепой щенок тыкаясь носом в каждый темный угол в надежде найти ее след. Он не понимал, что случилось, и от этого страдал еще сильнее. Потом это повторилось еще раз, и еще раз.

Он прощал, искал оправданий ее побегам, не понимая, что движет его любимой. Почему и зачем, и главное, за что? – вот что мучило его такими ночами. Несмотря на ту боль, что Саманта ему причиняла, Том все равно не мог отказаться от желания стать ее мужем.

Она уходила и возвращалась – «другая», отчего он забывал делать вдох, забывал поливать свой сад, не вспоминал днями про пищу.

Саманта видела, что Том изменился, осунулся, стал молчалив, реже выходил в свой сад и на пробежку. Но она не делала ничего, чтобы облегчить его страдания. Наоборот, будто душа ее вышла из тела, а этой оставшейся с ним, пусть и знакомой, оболочке было все равно, что происходит вокруг; она как экспериментатор наблюдала за ядовитыми плодами своих трудов.

Сначала она лишила его своих поцелуев. Потом – друзей. Саманта не знала, как из ее рта вырываются эти лишние и обидные слова, которые она бросала в лицо милой парочке, с которой он дружил много лет, и зачем она к комплиментам о том, что пирог удался на славу, добавляла: «В отличие от той редкостной гадости, которой вы пичкали нас в прошлый раз». И еще много дерзких и обидных слов. Она ночью выкапывала и топтала их розы, зная, что соседи могут ее увидеть. Она была сильна, очень сильна тогда, и неведомо откуда взявшаяся ярость придавала ее хрупкой, не очень мускулистой фигурке мощь, которая не по силам была бы даже ее Тому. И, наконец, не выдержав, пара съехала, оставив Тома одного… Именно тогда между ними вдруг стала расти Стена.

Только иногда под утро ее вдруг отпускало, она будто впрыгивала внутрь своего тела, прижималась к слабо дышащему Тому и, боясь разбудить, гладила его дрожащей рукой по небритой щеке, не понимая, что с ним, почему он так бледен. И засыпала, полная пугающих предчувствий.

На следующий день весь сценарий повторялся вновь.

В тот день, как и во многие предшествующие, Том лежал в постели, не притронувшись к завтраку, будто прислушивался к чуть слышному биению раненой птицы в своей груди. Голова Саманты была как в тумане, она чувствовала, что стоит на пороге чего-то неминуемого, но видела мир так, будто это происходило не с ней. Стена между ними все росла и росла, поразительно быстро, сегодня же за какой-то миг достигнув кроны столетнего дуба. А Саманта оказалась снаружи, растерянно посмотрела по сторонам, на испачканные в цементной пыли пальцы и сломанные ногти, вдруг вспомнила, что забыла купить Тому молока, и направилась в ближайший магазин.

* * *

Геймер откинулся на подголовник кресла, устало зевнул, размял затекшие плечи. Да ну ее, эту игру, и девчонка эта надоела совсем, никакого драйва нет, пора удалить. И он потянулся к мышке, но, увидев стакан с остывшим чаем, решил долить кипятку, а заодно и с однокашником поговорить о покупке пиратской версии запрещенной игры «NEW WORLD» – и вышел на кухню.

Монитор освещал холодным голубоватым светом темную комнату, по углам которой гуляли причудливые и жуткие отблески. На еще не погасшем экране, упав на колени, беззвучно плакала Саманта перед возведенной своими же руками Стеной, понимая, что там, за ней, навеки замуровано ее сердце.

Марк Шагал: Зеленые любовники