Длинные рассказы

Ссора

Целомудренное, прозрачное озеро невозмутимо глядело ему в лицо, ожидая, что он предпримет. Невесомые горы окружили со всех сторон и тоже застыли в каком-то безразличии. Вокруг ничто не двигалось, ни одна птица не подавала голоса, ни один куст не трепетал листьями. Огромные и стройные, как гвозди, сосны, крепко вколоченные в землю, казалось, задумались о своей судьбе – корнями вцепляться в землю и кроной устремляться ввысь, – и среди них, терпких и ясных, он особенно остро ощутил запутанность и духоту себя самого.

Захотелось затянуться сигаретой, но пачка, едва распечатанная, осталась на террасе. Он положил сигарету в пепельницу, сделав всего одну затяжку, и она превратилась теперь, наверное, в серую трубочку пепла. Когда Даша выйдет на террасу в надежде застать его там, она обнаружит лишь этот пепел, эту тень сигареты, которую он держал в пальцах и бросил догорать собственной тягой. Она решит, что и ее он тоже бросил – одну доживать оставшуюся неделю в этом блаженном местечке. Одной ей не справиться, – нужно как-то добывать продукты, да и ножку у кровати она самостоятельно вряд ли починит… Он вспомнил, как она убегала от него, когда он в шутку хотел отобрать у нее последний оставшийся шоколадный батончик, и как она обежала кровать и встала у окна, поднеся батончик ко рту, а он, желая опередить ее, прямо в ботинках прыгнул на неубранную постель. Ножка кровати с хрустом надломилась, и он, потеряв равновесие, грохнулся на пол. Она подбежала и уселась у него на груди, а он обхватил ее, дернул на себя и принялся целовать и кусать в живот.

Он снова ощутил ее запах и мотнул головой, словно запах можно было стряхнуть с себя. В воде показалась большая рыбина. Она остановилась у самого берега, и он видел отчетливые полосы у нее на боку. Нагнувшись, он поднял с земли камень и бросил. Рыба метнулась и исчезла в глубине.

Дашу тошнило от рыбы. По ее словам, за месяц она съела ее столько, сколько ни одна нормальная девушка за всю жизнь не съест, и она поклялась ни за что больше не прикасаться к ней, даже когда они вернутся в город.

Возвращаться ему не хотелось. Он не раз заводил с ней разговор о том, чтобы на какое-то время поселиться здесь, среди гор, у озера, но она не хотела ничего слышать и недовольно морщила носик, словно ей предлагалось нечто неприличное. Отчасти он, конечно, понимал ее, ведь он и сам был еще не так давно двадцатилетним и нуждался в удобствах окультуренной жизни. Теперь ему хотелось покоя и созерцательности, но безоговорочно требовать того же самого от нее было бы неразумно, и все же он надеялся, что ее настроение как-нибудь изменится и она по своему желанию, без внутреннего понуждения и чувства обязанности, совершит с ним этот шаг.

Их ссора возникла на ровном месте, по сути, из пустяка – незначительной фразы, вычитанной в книжке. Они лежали на одеяле, разостланном на полу, и безобидно развлекали друг друга: он водил пальцем по ее груди, а она читала вслух роман, который привезла с собой. Содержание ему не нравилось, но нравилось следить за движением ее губ, между которыми время от времени мелькал язычок.

«Потом она как бы между делом пригласила меня в кафе, которое располагалось неподалеку, за углом, – читала Даша. – Я, разумеется, согласился, тем более что с утра ничего не ел. Хотя, конечно, главным было не то, что у меня от голода сосало под ложечкой. Эта женщина сразу, лишь только я увидел ее, поразила мое воображение, и чем дальше, тем сильнее воображение распалялось, заводя меня в моих фантазиях в совершенно немыслимые края. В кафе мы провели где-то около получаса. По моей настойчивой просьбе она стала рассказывать о себе, о той части своей жизни, которая была у нее, как говорится, до меня. Я слушал ее с удовольствием, и вообще мне было очень даже неплохо в ту минуту: в кафе оказались довольно приличные блинчики с мясом и превосходный кофе…»

– Что-что? – перебил он, не переставая водить пальцем по ее груди. – Довольно приличные блинчики? Это уж слишком!

– А что тебе не нравится? – спросила она.

– Да это же мерзость!

– Блинчики?

– Ну при чем здесь блинчики? Сама фраза: довольно приличные блинчики – невыносимая мерзость, разве не чувствуешь?

Она захлопнула книжку и обиженно замолчала. Он подумал, что должен ей все объяснить, и сказал:

– Довольно приличные блинчики, равно как и довольно приличная прическа, равно как и довольно приличная книжка – все это довольно приличные клейма, выжженные, как знак отвратительного качества, на лбу у тех, кто прибегает к выражениям подобного рода. Неужели ты, моя милая, чуткая девочка, способна не чувствовать этого?

Он легонько ущипнул ее за сосок и вопросительно поцеловал в плечо.

– Перестань, мне неприятно, – проговорила она.

– Что неприятно?

– То, как ты набросился.

– Я? – Он приподнялся и заглянул ей в лицо. – Ничего я не набросился, ты ошибаешься. Просто блинчики, на мой взгляд…

– Оставь их в покое! – вскрикнула она, скинула с груди его руку и села.

– Но блинчики…

– Ты издеваешься надо мной!

Он осекся, увидев, как из ее глаз прыснули слезы.

– Что с тобой, Дашенька? В самом деле?.. Ты же не можешь из-за такой ерунды…

– Это не ерунда, – всхлипнула она. – Ты нарочно мучаешь меня.

– Да как же? Не понимаю! Этот оборот неудачен, вот и все. Даже если ты думаешь иначе, я приму это как твое субъективное чувство. Ведь право на чувство, пусть и ошибочное, есть у каждого.

– Мое чувство не ошибается! – Она вдруг перестала плакать и посмотрела на него.

– Как ты можешь быть уверенной, милая?

– Я хочу. И я точно знаю, что хочу. Здесь не может быть ошибки.

– Чего ты хочешь? – Он был сбит с толку.

– А ты не понимаешь?

– Нет.

– Не понимаешь?

– Честное слово!

– Тогда ты – набитый соломой мешок! Я хочу блинчиков! Мне осточертела рыба, которой ты пичкаешь меня. Я хочу нормальной еды. Человеческой. А не твоих рвотных угощений. Теперь понятно?

Сначала он с недоумением глядел на нее, пытаясь сообразить, шутит она или говорит всерьез, а когда его наконец пронзило осознание того, что она серьезна как никогда, он дал ей пощечину, встал и вышел из комнаты.

Может, он вовсе не любил ее, как думал? Рукой, ударившей ее по щеке, он воспользовался не раздумывая и мгновенно – так же, как пользуются языком змея или муравьед, настигающие своих жертв. Но кого на самом деле он ударил? Вряд ли именно Дашу, ее вины не было ни в чем. Она вела себя с ним искренне, не притворялась, как могла бы, не пыталась ему угодить, соглашаясь в том, что было противно и непонятно ее рассудку. Тогда он ударил самого себя? А Даша? Выходит, ей досталось ни за что, просто потому, что он сам был мерзок и невозможен.

Озеро колыхнулось рябью волн, словно подсказывая ему решение, которое он должен был принять. Сосны вокруг качнулись и зашептали что-то, а горы надавили на его плечи своими неразличимыми взглядами.

Он снял ботинки, скинул штаны и рубашку, разбежался и прыгнул в озеро. Вода обожгла холодом, и сначала он не мог дышать от боли, сжавшей тело. Потом какое-то время он не соображал, что с ним происходит. И только уже проплыв метров пятьдесят, он пришел в себя, снова почувствовал тело, движения рук и ног и увидел противоположный берег и маленькие спички сосен. Он решил доплыть до них, чтобы убедиться, что на самом деле они могучие и высокие. Он не думал, что сил ему может не хватить, что ноги в любую секунду скрутит судорогой и что горное озеро совсем не подходящее место для подобных подвигов. В его голове, заслоняя здравый смысл, звенела ледяная, как само это озеро, пощечина, оставленная на щеке Даши, и он хотел убежать от невыносимого, постыдного звона, уплыть на другой берег от него, затопить его брызгами от безостановочных взмахов руками.

Горы спасли его. Они сохранили, умножили силу ее голоса и обрушили на него. Он в испуге перестал грести и обернулся. Даша стояла на берегу и, сложив руки у рта, что-то кричала. Он уже не мог разобрать слов, но по интонации догадался, что она напугана и зовет его вернуться. Да, конечно, я возвращаюсь, прошептал он и собрался уже грести назад, как почувствовал сковывающую боль в ногах, в голове пронеслось, что все, конец, и он из последних сил зацепился умоляющим взглядом за маленькую фигурку, которая суетливо бегала по берегу, нелепо размахивала руками и оттого казалась такой забавной и милой, что в ту же секунду он вдруг почувствовал невероятную нежность к ней и теплоту, которая, все разрастаясь, стала наполнять его тело, от груди до бедер и дальше вниз, и он начал согреваться неведомой ему доселе тягой, – и с наслаждением вспомнил об оставленной и недокуренной сигарете, о кровати со сломанной ножкой и о том, чему они на ней предавались…

Но что самое поразительное – ему ужасно, больше всего остального, захотелось в ту опаснейшую и счастливую минуту его жизни оказаться в кафе из читанного ею романа, чтобы вместе с ней, сидя за маленьким круглым столиком, отведать тех самых довольно приличных блинчиков.

Читать еще:



Автору 100 рублей на чашку кофе: