Современные сказки

Лебедь Эйли

В одной приморской деревушке жил кастрюльник по имени Поль. Со всей округи люди несли ему свои сковородки, чугунки, кастрюли, а он все это чистил и тем зарабатывал на жизнь. Не бог весть сколько, конечно, ведь люди считали, что чистить кастрюли – дело нехитрое и большого ума не требует, а потому оставляли ему в основном истертые медяки да что-нибудь из съестного: восьмушку хлеба, какой-нибудь баклажан или просто мешочек соли. Но кастрюльник не обращал внимания на скудость вознаграждения и делал свое дело на совесть, так что иная закопченная и засаленная сковорода в результате его стараний превращалась в младшую сестру луны, сияющей на темном небе в тихие часы мечтаний, которым юноша предавался с тем же самозабвением, что и своему ремеслу.

Мечтал же он всегда об одном: о белой лебеди, которая возникнет на закате над его домом и будет кружить часами, разговаривая с ним крыльями да замысловатыми изгибами шеи, а он будет стоять, зачарованно запрокинув голову и светлым, неустанным взором разгадывая начертания небесной грации. Впрочем, один раз в месяц, как раз в пору наиболее яркой полнотелости луны, мечты эти делались явью, и лебедка в самом деле прилетала и кружила над ним, а он никак не мог поверить в реальность происходящего и большую часть времени, вместо того чтобы пытаться понять, что хочет сказать ему его гостья, больно щипал себя за щеки и тер глаза, желая убедиться, что не спит и белокрылое видение столь же реально, сколь и гора кастрюль, в ожидании мерцающая в углу двора. Но на рассвете лебедь улетала. Спускалась так низко, что Поль на мгновение мог заглянуть в ее глаза, затем резко взмывала в небо, прощально махала крылом и улетала в сторону моря, шум которого был столь близок, что устремлявшемуся в погоню Полю казалось невероятным, как он умудрялся бежать несколько часов кряду вместо обычных пяти минут, пока не достигал скалистого берега. Ступая по граненым и местами острым, как ножи, камням, он пробирался на край утеса и всматривался в море, тщетно пытаясь разглядеть беглянку и то и дело обманываясь из-за сверкающих белоснежной пеной волн. После чего брел домой, и не было для него воспоминания более странного и пленительного в ту минуту, чем воспоминание о глазах, в которые ему довелось заглянуть. О, это не был взгляд птицы, пусть и могуче прекрасной, как утренняя заря. Нет, на него смотрел человек, и по едва уловимой улыбке, жившей в этих глазах, Поль знал, что это было самое восхитительное и чистое создание из всех, которых могло предложить ему его воображение.

В этот день кастрюльник уже был не в состоянии чистить кухонную утварь, поэтому он брал заработанные им за месяц деньги и отправлялся в ближайший город, чтобы купить себе еды, новых щеток для работы и заодно наведаться к старому пекарю Варламу, который когда-то научил его добавлять в морской песок щепотку соды, чтобы горшки и кастрюли легче очищались и сверкали, как новенькие. Надо сказать, что пекаря в городе не очень жаловали, потому что его булки невозможно было есть: они были настолько искусно и красиво выпечены, что всякий, кто брал их в руки, напрочь забывал о еде и начинал поглядывать в небо, отыскивая столь же совершенные формы среди облаков и созвездий. А кому охота умереть с голоду? Вот горожане и стали обходить пекарню Варлама стороной, и только заезжие люди, влекомые молвой, любопытством и неверием, заглядывали к нему в лавку и изрядно раскошеливались.

Но кастрюльник любил пекаря, как отца, и когда приходил к нему, пекарь закрывал свою лавку, вел гостя на задний дворик, увитый плющом, и они допоздна предавались разговорам о морских приливах и отливах, о луне, тусклый свет которой иногда позволяет разглядеть больше вещей, чем солнце в самый яркий из дней, а еще о животных и птицах, которые способны понимать тебя лучше, чем иные из людей. При этом пекарь подзывал к себе своего лохматого пса, старого и доброго Берни, и тормошил ему бока. В один из таких визитов, как раз в тот момент, когда Варлам стал возиться с псом, Поль вдруг поднял голову и увидел в одном из окон… вернее, ему померещилось, что кто-то смотрит на него. Он вздрогнул и поспешил отвернуться, потому что взгляд лебедки снова напомнил о себе, а он не хотел, чтобы пекарь узнал о его странной, болезненной привязанности. Но затем Поль вдруг снова взглянул на окно и сказал:

– Послушай, Варлам, я давно хотел спросить тебя, но боялся потревожить твою рану, а сам ты молчишь. Всякий раз, как я прихожу к тебе, на тебе будто лица нет. И вот я подумал, а не связано ли это с той малышкой, что еще несколько лет назад бегала тут милой егозой, а ты весело ругал ее всякий раз, как она умудрялась вскарабкаться мне на колени. Кем она тебе приходится и что с ней сталось? Почему я больше не вижу ее здесь?

Варлам вдруг помрачнел лицом.

– Это моя дочь Эйли, и она никуда не делась. Она уже давно не малышка, но по-прежнему живет со мной, только ты приходишь так редко и попадаешь так неудачно, что вы с ней не можете видеться.

Поль очень удивился такому ответу пекаря, но еще больше удивило его то, что все эти годы он не вспоминал о дочери своего друга.

– Почему мы не можем с ней видеться, Варлам? Что этому мешает? – спросил он с тревогой.

– Пару лет назад у нее обнаружилась диковинная болезнь, – ответил пекарь. – Ни один из докторов не может сказать, что с ней, а уж тем более выписать лекарство для лечения. Да я уже и не надеюсь, что моя девочка когда-нибудь избавится от проклятых стигм, которые раз в месяц с беспощадным постоянством поражают ее ступни. Вот и сегодня они снова кровоточат, и она не может ступать. Сидит в своей комнате и льет слезы, моя бедняжка. И такое случается всякий раз перед твоим приходом, мой мальчик. Сначала я едва сдерживал слезы и с трудом удерживался от того, чтобы прогнать тебя в столь неурочный час. Но со временем я привык к этому, и твои визиты даже стали оправдывать ее болезнь. Хотя, если выбирать… прости меня, Поль, но лучше мне совсем не видеть тебя в обмен на выздоровление Эйли.

И старый пекарь заплакал, а Поль не знал, как ему помочь, но ощутил глубокое раскаяние в душе, хоть и не понимал, в чем была его вина.

– Могу я сейчас увидеть Эйли? – спросил он.

– Нет, она строго-настрого запретила мне пускать тебя к ней, если ты вдруг пожелаешь с ней повидаться. Но ты и не желал никогда.

Чернее тучи вернулся Поль в тот день к себе домой. Ночью он не мог заснуть: то пытался вспомнить, как выглядела та девочка, что сидела у него на коленях, то ему снова мерещились глаза лебедки в окне дома Варлама, то представлял, как повзрослевшая, но беспомощная Эйли сидит в своей комнате и обливается слезами, то вскакивал и выбегал во двор, чтобы в неясной тоске уставиться в ночное небо.

На следующий день ни о каких кастрюлях не могло быть и речи. Словно в бреду Поль покинул свое жилище и направился к морю, на тот самый утес, с которого всякий раз пытался найти улетавшую от него лебедь. Долго стоял он на самом краю и в этот раз, море пенилось и бурлило под ним, но облегчения не приносило, а когда он пошел назад, то, обессилевший, споткнулся и упал на камни, в кровь рассекая себе руки об их острые края. И тогда он – нет, не увидел, ведь он был не провидцем, а самым простым, хоть и необыкновенным, кастрюльником, – он представил, как на эти камни ступает босоногая Эйли, чтобы разбежаться по ним и взлететь с утеса той самой лебедью…

Есть в мире вещи одновременно столь же правдивые, сколь и фантастические, и почти сплошь и рядом они случаются в минуту, когда должны встретиться те, кому судьбой предначертано быть вместе, а человеческая природа не сразу просыпается для такой встречи и дремлет, терзаемая смутным предчувствием. И тогда наступает озарение, подобное тому, что пришло к Полю, который, как обезумевший, побежал домой за щетками и вернулся к камням, чтобы сгладить, отполировать их края. Почти целый месяц, позабыв о пище и сне, тер он эти камни, не щадя своих рук, которые не переставая кровоточили, а когда на берегу не осталось ни одного острого камня, вернулся домой и погрузился в беспробудный сон, от которого освободился накануне появления на небе очередной полнотелой луны.

И вот на закате он снова стоит под темнеющим небом и, закинув голову, смотрит на белую лебедь, которая, не изменив ему, снова появилась над его домом, и снова кружит и разговаривает с ним с помощью своих белоснежных крыльев да замысловатых изгибов шеи, и он впервые понимает ее, и так много ему хочется сказать.

– Почему ты прилетаешь ко мне? – спрашивает он.

– Раньше ты был частым гостем в нашем доме и я могла тебя видеть, – отвечает она, – а потом твое ремесло все больше и больше стало занимать тебя и ты совсем перестал выбираться в город и наведываться к нам. Мое сердце тосковало, оно не выдержало бы, не придумай я, как заставить тебя снова появляться у нас. Но я уже не могла спускаться к тебе, как прежде, и единственное, что мне оставалось, – украдкой наблюдать в окно, как ты беседуешь с моим отцом. Но меня и это делало почти такой же счастливой, как и в те времена, когда я могла сидеть у тебя на коленях и слушать твое дыхание.

Всю ночь, до самого рассвета, лебедь кружила над Полем, и они делились друг с другом мыслями и переживаниями, которые накопились у каждого за время разлуки. А потом она устала и, покружив в последний раз, спустилась к нему, и он увидел, какой взрослой и красивой стала Эйли за эти годы. Он приблизился к ней и заглянул ей в глаза, и в тот же миг неведомое ему прежде чувство вспыхнуло в нем тысячью зарниц.

Вскоре после этого Поль и Эйли поженились, а уже через пару лет старый пекарь смахивал счастливую слезу при виде внуков, играющих на заднем дворике, увитом вечнозеленым плющом.

Читать еще:



Автору 100 рублей на чашку кофе: