Короткие рассказы

К свету

Он заметил их еще шагов за пятьдесят и на всякий случай замедлил шаг: кто их знает, чего от них можно ждать в этот знойный и до отчетливого скрипа на зубах пыльный полдень. Машины, как нарочно, разъездились по этой никуда не годной дороге, и он шел по тротуару, прижимаясь к домам и стараясь дышать одной ноздрей, именно той, что располагалась дальше всего от поднимаемых колесами машин клубов пыли.

К слову сказать, он направлялся в библиотеку, чтобы взять Блока, к которому питал уважение с прошлой недели, когда случайно натолкнулся в какой-то газетенке на рекламу люстр и светильников, сопровождаемую строчками этого самого Блока:

Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет,
И нечем сердцу веселиться,
Но все вперед влечет какой-то свет,
И будто им могу светиться!

Люстра, хоть и старенькая и пожелтевшая, в доме у него имелась, но вот Блок его нешуточно потряс: как проникновенно и, главное, правдоподобно он ухватил его, Михаила Бутыкина, личное бытие, когда просыпаешься наутро черт знает где, весь помятый, со зверской головной болью и тоской во всю душу оттого, что – вот именно же! – нечем сердцу веселиться…

«Да, сильно сказано!» – твердил себе всю неделю Бутыкин, то и дело доставая из внутреннего кармана пиджака неровно оторванный кусок той газетенки и красным, но вдохновенным взором вчитываясь в поэтическое творение. И так этот Блок основательно засел у него в мозгах, так прижился у него, что сделался как свой, и решил тогда Бутыкин познакомиться с ним поближе, ведь как-никак почти родственные души стали. Для этой благородной цели он выпытал у жены местоположение ближайшей библиотеки, проверил на всякий случай, на месте ли вырезка из газеты, и впервые за долгие годы (а может, и за всю жизнь) со светлыми помыслами вышел из дому.

Сначала все шло как по маслу; он даже поднял к небу лицо, чего отродясь никогда не делал, и по-приятельски прищурился на солнце: что, родимое, светишь? Ну-ну, а я вот тебе сейчас свою спину подставлю, чтоб ты не только светило, но и грело… Но потом ему сделалось вдруг жарко, а пыль, поднимаемая машинами, так и норовила забиться в нос, уши и рот, словно затем, чтобы он, Михаил Бутыкин, не вздумал стремиться к светлому, а продолжал жить прежней, забитой и темной своей жизнью. Он зажал одну ноздрю пальцем, сплюнул грязную слюну и тут увидел их, сидевших по обоим краям тротуара, так что ему предстояло пройти как раз между ними, и это не на шутку встревожило его.

«А вдруг укусят? – подумал он. – Вдруг возьмут и вцепятся в икры, каждая со своей стороны, что же тогда будет?»

В этом месте следует остановиться, чтобы подчеркнуть одну очень существенную деталь: Михаил Бутыкин безумно боялся и вследствие этого до дрожи в коленках ненавидел всех на свете собак. Увы, но эти умные, симпатичные и по сути своей добрейшие существа были ахиллесовой пятой его бытия. В детстве одна из них укусила его за переносицу, когда он из чистого любопытства пытался залезть к ней в будку, в результате чего он едва не лишился зрения, что для него было равнозначным потере самой жизни. С той поры и закрепилась в его сознании эта странная и просто даже чудовищная связь между собакой и смертельной угрозой, и против этой связи он поделать ничего не мог, отчего только еще яростнее ненавидел своих меньших братьев и еще сильнее их боялся.

«Что же со мной будет, если они вцепятся в икры, а?» – снова подумал он, чувствуя, что начинает раздваиваться между охватившим его страхом за собственную жизнь и непреодолимой тягой к Блоку. Он достал из кармана замусоленный газетный обрывок и, словно по заклятию, пробежал по нему глазами:

Но все вперед влечет какой-то свет,
И будто им могу светиться!

Мимо прогромыхал пустой автобус с большой черной надписью на красном боку: «РИТУАЛ», и Бутыкин, от которого это обстоятельство не ускользнуло, вздрогнул и едва не выпустил газетку из пальцев. Между тем он, хотя и замедлил шаг, все еще продолжал движение, и до собак было теперь уже совсем рукой подать. Он взглянул на них испытующим взглядом и подметил, что одна из них была средних размеров, жилистая, с гладкой черной шерстью и отвислыми ушами; другая была поменьше, но чрезвычайно лохматая и, скорее всего, очень злобная. Обе лежали, повернув друг к другу морды и лопатами высунув языки. Обе выглядели изможденными жарой и ни до чего не проявлявшими интереса, но Бутыкин не сомневался, что это они так отводят ему глаза, а сами, стоит ему выложить перед ними, как на блюдечке, свои икры, тотчас же оживут и со зверским оскалом накинутся на них, чтобы проткнуть их своими острыми белыми зубами. Он уже видел, как невыносимая боль пронзает его ноги, как у него от боли чернеет в глазах, как он вопит благим матом, матеря себя за то, что вот ведь знал все и предвидел, но не послушался внутреннего голоса, который с самого утра нашептывал ему, чтобы он плюнул на этого Блока, а наведался лучше к своему закадычному приятелю Гришке Голодняку, который за один намек на горькую способен был голыми руками всех собак в городе удавить. Но Гришка был люмпен и грубиян, он и самого Бутыкина мог удавить голыми руками, если бы тот сунулся к нему с сокровенным «и нечем сердцу веселиться». А сунуться к кому-нибудь Бутыкину очень хотелось, в особенности же ему хотелось к Блоку, поэтому он зажмурил покрепче глаза, затаил дыхание и, мысленно призвав к содействию Бога и, на всякий случай, собственного отца, которого задавило трамваем, когда Бутыкин еще пребывал в младенчестве, безрассудно шагнул навстречу своей судьбе.

Сделав шаг, он подумал, что «вот сейчас, сейчас», потом сделал еще шаг, снова подумал, что «вот сейчас уж, сейчас», и снова шаг, и снова – и наконец, не веря в чудо, открыл глаза и оглянулся. Собаки как ни в чем не бывало лежали на земле, распластав языки и изнемогая от жары, и, казалось, они даже не заметили, что мимо них только что проследовали чьи-то икры. Бутыкин тихонько свистнул, но собаки и ухом не повели. Тогда он свистнул громко, засунув пальцы в рот, но и в этом случае они остались к нему равнодушными. И тут он обиделся.

«Что ж, выходит, я напрасно жизнью рисковал? А мое стремление к свету? Разве это не требовало жертв с моей стороны?» – спросил он неизвестно кого, и его оскорбленная душа взбунтовалась. Получалось, что все было проще простого: ему, оказывается, ровным счетом ничего не стоило взять и пойти в библиотеку как-нибудь раньше, лет этак на десять, а то и все двадцать, и спокойненько взять себе книжку Блока или еще какого-нибудь писателя, и никаких преград, внутренних или внешних, для этого его шага не существовало! Да мыслимо ли такое! Неужели он, Михаил Бутыкин, настолько дурак, что по незнанию и слепоте своей сам не додумался до этого, без намека какой-то бог знает какой идиотской рекламы люстр и светильников? Нет, это не могло быть так просто, а он далеко не дурак, хотя здесь его жена и поспорила бы с ним. Но жену все же можно было понять и простить, она бранилась, не имея в виду как-нибудь задеть его или оскорбить, она, главное, делала это чистосердечно, то есть без насмешки и тыканья в лицо пальцем: вот, мол, какой ты, Михаил Бутыкин, тупица, раз не можешь наклониться и взять себе то, что под твоими ногами лежит!

Но собаки не жена, у них не было права унижать его и указывать ему на то, что его замутненная и темная душа не очищена до сих пор исключительно по его собственной глупости и вине, а не вследствие неотвратимого рока и злого стечения обстоятельств. Собакам, которых он ненавидел теперь сильнее прежнего, не могло быть от него никакого понимания и прощения.

Бутыкин с решительным, вдохновенным видом приблизился к гладкошерстой и жилистой и пнул ее в брюхо, вложив в удар всю силу своего презрения, всю боль поруганной души. Гладкошерстая дико взвыла, вскочила на лапы и понеслась прочь, визжа и прижимаясь к земле. Бутыкин повернулся к другой, маленькой и лохматой, чтобы и ей воздать должное, но ее уже и след простыл. Он грустно вздохнул, потому что остался удовлетворенным лишь наполовину, и, почесав в затылке, направился к Гришке Голодняку, рассчитывая у того найти удовлетворение для второй половины.

Блока же он решил приберечь на потом, на более позднее время, когда он как-нибудь свыкнется с мыслью о том, что путь к свету вовсе не является неторной, непроходимой тропой, на которую ступают избранные, но что путь этот открыт каждому, в том числе и ему, Михаилу Бутыкину, который может запросто встать на него и не останавливаясь пойти по нему туда, куда он ведет.

Читать еще:



Автору 100 рублей на чашку кофе: